Дженни тотчас вырвалась из объятий атлета и в мгновение ока исчезла в темном проходе, ведущем к конюшням. Орсо был точно сам не свой и, вместо того чтобы следовать за ней, добрался неверным шагом до скамейки и сел, с трудом переводя дыхание.

В это время девочка, вбежав в конюшню, где было еще темнее, чем на арене, сначала никого там не увидала. Но, боясь, как бы ее не обвинили в том, что она не сразу явилась на зов, она повторяла тихим и испуганным голосом:

- Я уже здесь, сударь, я уже здесь!

В эту самую минуту директор схватил ее за маленькую ручку и хриплым голосом произнес:

- Иди!

Его гнев и ругань испугали бы ее меньше, чем то молчание, с каким он вел ее в сторону артистической уборной. Откинувшись назад, она упиралась что было силы и быстро повторяла:

- Мистер Гирш! Золотой мой! Миленький мой! Я больше никогда не буду!

Но он с силой втащил ее в длинную темную каморку, в которой находился склад костюмов, и запер дверь на ключ.

Дженни бросилась на колени. Подняв на него умоляющие глаза, сложив руки, дрожа как лист и заливаясь слезами, она пробовала смягчить его гнев, но он, сняв со стены нагайку, промолвил только:

- Ложись!

Тогда она, помертвев от страха, стала с отчаянием цепляться за его ноги. Каждый нерв дрожал в ней, как натянутая струна. Но напрасно она умоляла его, прижимая свои побелевшие губки к его лакированным голенищам. Ее страх и мольбы, казалось, еще сильнее возбуждали его. Схватив Дженни, которая отчаянно отбивалась ногами, он бросил ее на груду лежащей на столе одежды и, наконец, ударил.